Эхо Первой мировой

От казаков до шпионов. Тысячи вражеских воинов отбывали плен в Приморье

Первая часть и Вторая часть материала тут. 

Редакция завершает трилогию об участии нашего края и его жителей в Первой мировой войне. Заключительный рассказ — о внутренних делах Приморья и о том, что творилось в годы войны на его территории.

Беженцы реальные и мнимые

С началом войны переезд беженцев ни в ДВ регион, ни в Приморье даже не планировался. Но уже в августе 1915 года военный губернатор области Арсений Сташевский телеграфировал наверх о необходимости срочно решать вопрос «появления во Владивостоке малосильных семей беженцев сельского состояния» и, ссылаясь на «трудности устройства и прокормления их вследствие неурожая», предложил «не допускать таковых в область». На что губернатор Приамурского губернаторства Николай Гондатти ответил довольно резко: «Законных оснований к недопущению их в Приморскую область нет».

И всё же: что стояло за «кровожадностью» Сташевского, о чём он не смог высказаться официально? Видимо, понимание скрытых причин, почему люди, гонимые войной, не желали закрепляться сразу за Уралом либо, по крайней мере, в Восточной Сибири или Забайкалье, — а ехали ещё дальше, до Тихого океана. По сути, ими были обычные переселенцы, статус либо семейное положение которых не позволяли им рассчитывать на бесплатный проезд и/или различные пособия и льготы. Под военную сурдинку они «бежали» к родственникам, переехавшим в благодатное Приморье ранее. Им это позволил оперативно принятый правительством России закон «Об обеспечении нужд беженцев». Документ заложил системные основы серьёзной материальной помощи (и бесплатный проезд в том числе!), который только в 1915–1917 годах обошёлся казне в астрономическую сумму 722,5 млрд рублей (по примерному курсу современного рубля). На эти деньги (+ пожертвования благотворителей) новым приморцам выдавали продовольственные и квартирные пайки, вещевые пособия, организовывали питание.

Но всё это вместе взятое, конечно же, вовсе не значило, что беженцы, реальные или мнимые, катались в крае как сыр в масле. Несладко было всем. Как, например, более 300 семьям, «прибывшим в 30 вагонах-теплушках в Никольск-Уссурийский». Им местное переселенческое управление «из-за нехватки средств не отпускало горячую пищу и… положение беженцев стало печальное». Люди, ожидая обещанную поддержку (или встреч с местными родственниками), «длительное время отказывались покидать вагоны». А тех, кого встречать оказалось некому, расселяли, и конечно, не в центре, а в приморской глубинке: «в казармах сапёрного батальона на 200 человек в посёлке Графском, в свободных казармах Спасского гарнизона».

Точной статистики притока беженцев в Приморье нет (да и смысла в ней особого нет). По разным оценкам, он составил от девяти до 10 тысяч человек к проживавшим здесь 340–350 тысячам жителей. Если допустить, что почти все они после войны остались здесь жить, то прибавка эта не превысила очень скромные 3 %...

Что у нас делали шпионы?

Осенью 1915 года во Владивостоке было раскручено первое шпионское дело: сотрудников торгового дома «Кунст и Альберс». Который, по материалам Отдельного корпуса жандармов, был немецкой фирмой под русским флагом и являлся прикрытием для шпионской деятельности германских офицеров, направленной «во вред государственным и военным интересам России». С началом войны Приморье стало «объектом внимания германской и австрийской разведок», с которыми боролись контрразведчики в жандармских погонах. Они тесно общались с агентами, организовывали негласное наблюдение, перлюстрировали почту. Не все подозрения подтверждались: иногда за разведчиков принимали людей по ошибке (были случаи, когда однофамильцы немецких или австрийских шпионов попадали под подозрение, а потом оправдывались). Часть дел закрывалась на этапе проверки, часть доходила до суда или административной высылки. При этом в наш край, будучи завербованными, засылались и китайские лазутчики из соседней Маньчжурии. Но китайское правительство, поддерживая с Россией дружественный нейтралитет, помогало по запросам искать и находить собственных завербованных граждан.

Вроде всё ясно, но за одним исключением. Война эта шла на далёких западных рубежах империи, и Приморье не было особо притягательным для чужой разведки краем. Так чего же хотели эти шпионы? Выправляя липовые документы, они организовывали побеги немецких и австрийских военнопленных из приморских лагерей. За годы войны рванули на волю примерно 70 человек, поймали около 50 — остальные или сбежали за кордон, или сгинули в глухой тайге. А вот с этого момента про эти самые лагеря поподробнее...

Торговый дом «Кунст и Альберс» — гнездо немецких шпионов. Почтовая открытка.
Фото: psisa-bmw.livejournal.com

Балластировка и хоровое пение

ДВ регион был максимально удалён от театра военных действий — но его быстро достигло эхо войны. Первые фронтовые месяцы ознаменовались взаимным разгромом двух наших армий и четырёх австро-венгерских. Результатом стало пленение нескольких сотен тысяч вражеских воинов. При определении мест их размещения в числе многих была указана и Приморская область. Что касается нашего края, то по разнарядке Спасск готовился к приёму 4,9 тысячи человек, Никольск-Уссурийский — 8,5 тысячи, Раздольное — 6,9 тысячи и Шкотово — трёх тысяч военнопленных. А организация размещения «гостей» в погонах предсказуемо легла на плечи чиновников из Переселенческого бюро. А на чьи ж ещё?.. Но эти лимиты за несколько месяцев были быстро превышены. В том же Шкотово, например, при численности жителей не более одной тысячи человек привезли 3 618 вояк. А следом сюда же дополнительно загнали ещё «два эшелона турецких военнопленных»!

Содержались «гости» в казарменных условиях (гулять по городу могли только высшие офицеры), при этом Гондатти дал Сташевскому такое ЦУ: «Излишняя суровость и нетерпимость к военнопленным, не вызывающаяся действительной в том надобностью, нежелательна; жестокосердие не в характере гуманного русского правительства». Их нормально кормили, позволяли отправлять религиозные надобности «католикам и магометанского вероисповедания». При этом действовала система взысканий: за серьёзные нарушения (например, попытку побега) могли назначить арест до 30 суток, но физические наказания или помещение в карцер запрещались. Пленные могли вести переписку (через цензуру) и получать посылки, в том числе от Красного Креста. Активисты из числа сидельцев организовывали хоры, любительские театры, спортивные мероприятия. Возникали и лагерные библиотеки, куда сердобольные приморцы передавали ненужные им книги, что на непонятных языках. Почти как санаторий… Нет, конечно! Всех, кроме больных и увечных, привлекали к тяжёлому труду. В основном — к «переустройству и балластировке Иманской магистрали, магистрали Спасское — Яковлевка» (инженерное сопровождение прокладки труб — Прим. ред.), для чего требовались кирка, лопата да тачка. Болели, умирали. В основном по причине простудных лёгочных заболеваний, так как приморские казармы с пленными в холода (в связи с огромным дефицитом дров) практически не отапливались…

Справка ДВВ

Лагеря для пленных оставили в Приморье материальную память. В Спасске-Дальнем, на окраине бывшего военного гарнизона, в 1917 году военнопленные возвели обелиск на месте кладбища, где хоронили умерших от ран и болезней. Монумент — из отёсанного камня — трёхъярусный усечённый конус на квадратном подиуме. Памятник отреставрирован. В Раздольном, на сопке рядом с селом, также есть место захоронения и памятный знак, обелиск частично разрушился, но краеведы и волонтёры восстановили таблички. Ещё один памятник — в Шкотово, возведён пленными в 1916 году. Кроме того, во Владивостоке (в долине Первой Речки, в бывших крепостных казармах) сохранились руины или фрагменты построек, где размещались пленные.

Открытие памятника умершим военнопленным в г. Спасске, 1917 г.
Фото: nagyhaboru.blog.hu/pastvu.com

Освободил пленных руководитель вновь созданной Дальневосточной республики Александр Краснощёков. Спустя месяц после назначения на этот пост он своим указом ликвидировал все ДВ лагеря «бывших военнопленных империалистической войны» и объявил сидельцев «свободными гражданами ДВР». И что же? Примерно 20–30 иностранцев в погонах из приморских лагерей подали заявления на гражданство. Это из числа тех, кто: женился на местной девушке; сумел выучить русский язык и затеять свой маленький бизнес (либо найти денежную работу); имел серьёзные проблемы с законом у себя дома; не успел эвакуироваться в хаосе тех лет; просто решил связать жизнь с Россией. Все остальные благополучно вернулись на родину, и последний состав с бывшими пленными отправлял на запад уже красный Дальревком в 1923 году.